Валентин Черных
Море начало дымиться часа два назад, и сейчас туман стоял сплошной дымовой завесой. Норд охладил все вокруг, и воздух стал тяжело влажным, роса моментально выступила на ратниках рыбаков, впереди и сзади тоскливо забили рынды сейнеров. В белой мгле прогрохотали якорные цепи, кто-то, опробуя, пустил сирену, и все смолкло. Все встали до утра на якоря, все легли спать.
В эту ночь Курай был шахтенным. Он знал, вахта может быть приятной или неприятней, все дело в том, как к этому подойти, И он начал готовиться. Растопил печь на камбузе, поставил чайник. Нарезал хлеба, намазал маслом, готовые бутерброды отнес в рубку и снова занялся чаем. Плеснул в печь две банки солярки, в печке сразу заревело. Когда чайник забренчал крышкой, он снял его с огня и заварил чай. Заварил до черноты, до терпкой горечи... Потом он спустился в кубрик и достал из чемодана карту Союза. Кураю карта заменяла альбомы с фотографиями. На карте он отмечал свои маршруты. Темно-синие чернильные линии пересекали страну, спускались к Японии, тянулись на Чукотку, петляли по центральной Колыме, возвращались в Свердловск. От этого родного для Курая города маршруты шли вверх до Салехарда, спускались вниз на Кустанай и Алма-Ату. Линии через Москву уходили на юг. Вся карта была размечена значками, понятными
только Кураю, Красные флажки отмечали места, где жили его друзья, где ему всегда были рады. Желтые - знакомых, хозяев квартир, у которых он мог остановиться в любое время суток, черные - где ему не понравилось и куда он никогда не поедет, синие - где жили случайные попутчики, с которыми он знакомился в поездах, на пароходах, в гостиницах и которые оставляли ему адреса и приглашали в гости.
На оборотной, чистой стороне карты у Курая были записаны адреса, фамилии, иногда дни рождений. Рыбаков удивляло, что Курай по нескольку часов может неподвижно сидеть над картой. Никто не знал, что в эти минуты Курай принимал решения. Он приводил в движение связь, почтовые вагоны, самолеты. Ему нравилось, что он может влиять на этот хорошо отрегулированный механизм. Курай поддерживал связь со многими из своих знакомых.
История кураевских посылок началась с детского дома в Свердловске. Однажды в детский дом приехала актриса. Она долго ходила по спальням, а вечером, перед отбоем, Курая вызвали к директору.
Директор объявил, что нашлась его мать и она забирает его домой. Актриса бросилась к Кураю, начала его целовать и плакать. Курай заплакал тоже из-за наглого обмана. Он навсегда запомнил синие глаза матери и ее голос, когда она пела ему про голубей. Актриса была худая, плоская, с хриплым голосом и громадными черными глазами. Курай попросил ее спеть про голубей. Актриса потерла виски и сказала:
- Черт возьми, про голубей забыла, давай спою про кошек?
Про кошек Курай слушать не захотел, и усыновление не состоялось. А через несколько дней, как будто ничего не произошло, актриса появилась снова. Все годы, пока Курай был в детском доме, она часто приезжала к нему, иногда он ездил к ней, ее там все звали Верой, и старые и молодые. Он долго не мог решить, как же ему быть, называть по имени и отчеству не хотелось; она была совсем не похожа на занудливых воспитательниц, просто по имени - неудобно, и он начал звать ее мама Вера.
Курай не знал, кто его родители, он знал единственное - что его нашли в развалинах закутанного в тряпье, когда освобождали Гомель. Об этом свидетельствовала справка, хранящаяся в его личном деле, подписанная лейтенантом ордена Суворова пехотного полка Егоровым, что он сдал трехлетнего, примерно, ребенка без опознавательных документов товарищу Тишко - представителю исполнительного комитета депутатов трудящихся города Гомеля.
Когда актриса уезжала, она присылала Кураю посылки. Посылки странные, без всякого повода, из разных мест, где гастролировала ее труппа, иногда несколько плиток шоколада, грецкие орехи, кислый азербайджанский сыр. Когда Кураю исполнилось двенадцать лет, она прислала дюжину галстуков, таких ярких и пестрых, что директор тут же их спрятал в сейф. Курай беспокоился, если мама Вера долго не давала о себе знать. Он решил, что, когда станет взрослым, тоже будет присылать посылки своим знакомым и друзьям. Это всегда неожиданно и приятно.
Курай достал ящик и утрамбовал его соленой ставридой, завтра посылка пойдет к маме Вере в Свердловск. Мама Вера пишет все более грустные письма и зовет в Свердловск. Последний раз он был у нее в прошлом году. Тогда мама Вера поссорилась с соседом по кухне. Мама Вера плакала, у нее от обиды тряслись худые плечи. Курай сходил к соседу и попробовал доказать, что одиноких пожилых женщин обижать нельзя, сосед ничего не понял и начал выставлять Курая, пришлось его апперкотом посадить на пол. Это так развеселило маму Веру, что она на следующий день начала придираться к театральному завхозу и шутя уговаривала Курая, чтобы он стукнул завхоза так же, снизу в подбородок, или хотя бы научил ее, как это делается.
Они ходили гулять, и мама Вера гордо шла рядом. Они были похожи - рослые, сухопарые, черноглазые. Может быть, это сходство мама Вера уловила еще при первой попытке усыновления. Прощаясь у вагона, мама Вера всплакнула, увидела какого-то своего знакомого и бодро сказала:
- Черт возьми, когда ты научишься выбирать галстуки! У сына заслуженной артистки республики нет вкуса.
Конечно, маме Вере пора уже на пенсию. Да и ему пора устраиваться постоянно и забирать маму Веру. Переезды по стране требовали значительных средств. В прошлый раз, когда у него не хватило денег, чтобы доехать до Симферополя, ревизор, молодая девчонка, высаживая его, с презрением отчитала:
- Уже взрослый, а как беспризорник без билета. Времена не те, чтобы не было денег на билет!
Конечно, времена не те, но пока существуют билеты, кто-то всегда будет ездить без билета, утешал себя Курай. Сейчас одиннадцать вечера. Окончен спектакль. Мама Вера, наверное, усталая, возвращается домой. Как-то она сказала ему:
- Я объездила всю страну. Твоя карта по сравнению с моей - пионерский маршрут.
- Это хорошо или плохо? - задал он ее любимый вопрос.
- Это и хорошо и плохо. Я не обжила своего дома и не вырастила даже дурацкого фикуса.
Мама Вера права, только - дудки, жить в том месте, где тебе не нравится. Каждый имеет право выбрать себе дом, без которого он не может. Курай спичкой пересек Азовское море, затем провел линию от Керчи до Ростова. Спичка проползла по Волго-Донскому каналу, завернула вверх и остановилась у Горького, главного его резерва. Он хочет в этот город. Он вспомнил горьковский кремль, в ворота которого входит трамвайная линия. Красивый город, а разве мало красивых городов? Каждый город по-своему красив. Но не в каждом красивом городе есть автозавод.
Еще далеко от Горького начинают встречаться «Волги» с трафаретами на ветровом стекле - «Перегон», и чем ближе город, тем больше на дорогах новых блестящих машин. Он давно хотел заняться этим делом, перегонять стремительные, приземистые «Волги», проезжать города, останавливаться обедать в придорожных столовых, спать в машине, откинув спинки сидений. И ничего в этом нет плохого: одни любят ездить, другие не любят.
Курай вышел на палубу. Плыли клочья тумана, обтекая клотик мачты. И вдруг по правому борту Курай услышал шум автомобильного мотора. Проскрипели по асфальту шины при резком торможении, хлопнули дверцей, рассмеялась женщина. Теперь он отчетливо улавливал говор, слышал отдельные фразы. Значит, они бросили якорь метрах в двухстах от берега. Рядом явно курорт. Там какой-то праздник. Проводы или встреча отдыхающих.
И тут грянул оркестр. На высокой ноте поднимался звук трубы, выбивали мелкую чечетку барабаны, и певец торопился быстро-быстро досказать слова песни, пока у трубача хватало еще воздуха, чтобы дотянуть мелодию до значка, указанного в нотах.
И сразу зазвенели литавры, загрохотали барабаны, взвились трубы.
В большом зале сейчас тепло и светло. Вдоль стен стоят девчонки в платьях с вырезом на груди, в туфлях на высоких каблуках, отчего их ноги кажутся стройными и высокими. Это обыкновенные девчонки с заводов и из совхозов. Зимою легче достать путевку на курорт, зимою на заводах всегда много путевок. С такими девчонками просто и ясно. Он им никогда не врет, что он летчик или капитан сейнера. И девчонкам приятно, что он такой обыкновенный, похожий на их отцов и братьев, за такого спокойно можно выходить замуж. И Кураю было приятно, что его принимали всерьез, он несколько раз собирался жениться, но всегда что-то менялось, и он опять куда-то ехал.
Курай прошелся по палубе. Больше всего он не любил бездействия, когда ничего невозможно изменить. Уже месяц они гонялись за косяками ставриды. Каждую ночь эскадра средних черноморских сейнеров выходила в море, но улова почти не было. Иногда кто-нибудь из счастливчиков брал несколько центнеров, на это место неслись сразу десятки сейнеров. Рыбы было мало. Курай ничего не мог сделать, он мог только ждать, отстаивать вахты и надеяться на удачу, и это его бесило. Он не любил работ, которые зависели от удачи. Поэтому-то он и ушел из геологической партии. Ходить все лето, чтобы ничего не обнаружить! Начальник партии ему внушал: важно не только найти, важно доказать, что в этих местах больше искать не надо... Так можно доказывать всю жизнь. Курай уехал в Кустанай и всю осень проработал на уборочной комбайнером, а ближе к зиме, когда начинали ловить мелкую ставриду, он, как обычно, появился в деревне. Поэтому его и прозвали Кураем. Курай да Курай! Колючее перекати-поле. В деревне давали клички, как ставили клеймо, один раз и на всю жизнь.
Курай прошел на ют. Туман рассеивался, стали видны смутные очертания сейнеров, покачивающихся на волне. Невдалеке запустили двигатель. На соседнем сейнере загрохотала лебедка, начали выбирать якорную цепь. Там был молодой капитан. А они проспят, до утра, потом пойдут в порт и снова будут ждать ночи, чтобы выйти на лов, и им опять не повезет, потому что Царек не ищет косяки, а жмется к другим, которые их уже нашли. Когдато Царек был одним из лучших капитанов, о нем писали в газетах и говорили по радио. За последнее время сейнеров стало, больше, на них пришли молодые капитаны, Царек оказался в середняках и сразу как-то сник, он даже газеты перестал читать, потому что теперь писали о других капитанах, более энергичных и более перспективных.
Сосед отвалил и пошел в море. Надо было что-то делать. Курай знал, что Царька сейчас почти невозможно поднять. Только если удивить, поразить мгновенно, а еще лучше - разозлить. И Курай решился.
Он постучал в дверь каюты.
- Ну,- ответил Царек.
Курай открыл дверь и зажег свет. Царек сел на диване, но глаз не открывал.
- Ты мелкий прохиндей, Царек,- сказал Курай.
- Что-что? - заинтересовался Царек.
- Ты был капитаном, а теперь весь вышел. Ты уже забыл, что такое настоящая жизнь.
Царек уселся поудобнее.
- Правильно, - неожиданно согласился он, подумал и спросил:- У тебя в трудовой книжке выговор есть?
- Нет.
- Так теперь будет. А что такое «прохиндей»?- спросил Царек.
- Это человек, который сам не живет и другим жить не дает,- пояснил Курай.
- Ясно,- сказал Царек.- Хорошее слово, звучное. А теперь буди команду. Я вам покажу, что такое настоящая жизнь.
Журнал Юность № 7 июль 1972
